April 6th, 2014

у клумбы

(no subject)

"Усвоим же наконец: любят не тех, кто полезен, не тех, кто хорош. Любят тех, кого любят. Любят за что угодно и ни за что. Любят за то, что любят. Никакая привлекательность к любви отношения не имеет, никакой успех, никакая сила и красота, никакой интеллект. Ничего общего с благодарностью..
Любовь не может быть заслужена, любовь только дарится и - принимается или не принимается.
Любовь - абсолютная несправедливость".
(Владимир Леви "Травматология любви")


На фото: работа художницы Анны Силивончик
у клумбы

Раскрыта тайна картины Малевича «Черный квадрат»

Оригинал взят у sensaxy в Раскрыта тайна картины Малевича «Черный квадрат»
Новейшие методы томографического сканирования помогли экспертам обнаружить под слоем краски скрытое изображение, объясняющее мистический магнетизм «Черного квадрата». Согласно реестрам «Сотбис» стоимость этой картины оценивается на сегодня в 20 миллионов долларов.




В 1972 году английский критик Генри Вейтс писал:
«Казалось бы, что может быть проще: на белом фоне черный квадрат. Любой человек, наверное, может нарисовать такое. Но вот загадка: черный квадрат на белом фоне - картина русского художника Казимира Малевича, созданная еще в начале века, до сих пор притягивает к себе и исследователей, и любителей живописи как нечто сакральное, как некий миф, как символ русского авангарда. Чем же объясняется эта загадка?».
И продолжает:
«Рассказывают, что Малевич, написав “Черный квадрат”, долгое время говорил всем, что не может ни есть, ни спать. И сам не понимает, что такое сделал. И действительно, эта картина - результат, видимо, какой-то сложной работы. Когда мы смотрим на черный квадрат, то под трещинами видим нижние красочные слои - розовый, лиловый, охровый, - по-видимому, была некая цветовая композиция, признанная в какой-то момент несостоявшейся и записанная черным квадратом».




Томографическое сканирование в инфракрасном излучении показало следующие результаты:



Открытие взбудоражило искусствоведов и культурологов, заставив их вновь обратиться к архивным материалам в поисках объяснений.

Каземир Северинович Малевич родился в Киеве 23 февраля 1879 года. Он рос способным ребенком, и в школьном сочинении написал: «Мой папа работает управляющим на сахарном заводе. Но жизнь у него не сладкая. Весь день он слушает, как рабочие матерятся когда напьются бражки из сахара. Поэтому вернувшись домой папа часто матерится на маму. Поэтому когда я вырасту, то стану художником. Это хорошая работа. Не надо материться с рабочими, не надо таскать тяжести, и воздух пахнет красками, а не сахарной пылью, очень вредной для здоровья. Хорошая картина стоит много денег, а нарисовать ее можно всего за один день».
Прочитав это сочинение мать Кози, Людвига Александровна (в девичестве Галиновская) подарила ему на 15-летие набор красок. А в возрасте 17 лет Малевич поступил в Киевскую рисовальную школу Н.И. Мурашко.

В августе 1905 года, он приехал в Москву из Курска и подал прошение о приеме в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Однако в училище его не приняли. Возвращаться в Курск Малевич не захотел, он поселился в художественной коммуне в Лефортово. Здесь, в большом доме художника Курдюмова, жили около тридцати «коммунаров». Платить за комнату приходилось по семь рублей в месяц — по московским меркам, очень дешево. Но и эти деньги Малевичу часто приходилось брать в долг. Летом 1906 года он снова подал документы в Московское училище, однако его не приняли и во второй раз.
С 1906 до 1910 года Казимир посещал занятия в студии Ф.И. Рерберга в Москве. На этот период его жизни проливают свет письма художника А.А. Экстера музыканту М.В. Матюшину. В одном из них описывается следующее.
Для поправки своих финансов Казимир Малевич начал работу над циклом картин о женской бане. Картины продавались не дорого и требовали дополнительных расходов на натурщиц, но это были хоть какие-то деньги.
Однажды, проработав с натурщицами всю ночь, Малевич уснул на диване в своей мастерской. Утром туда вошла его жена, чтобы взять у него денег на оплату счетов бакалейщика. Увидев очередное полотно великого мастера, она вскипела от негодования и ревности, схватила большую кисть и закрасила холст черной краской.
Проснувшись, Малевич пытался спасти картину, но безуспешно – черная краска уже подсохла.

Искусствоведы считают, что именно в этот момент у Малевича родилась идея «Черного квадрата».

Дело в том, что многие художники задолго до Малевича пытались создать что-то подобное. Эти картины не получили широкой известности, но Малевич, изучавший историю живописи, несомненно о них знал. Вот лишь некоторые примеры.


Роберт Фладд, "Великая тьма" 1617

Берталь, «Вид на Ла-Хог (ночной эффект), Жан-Луи Пети», 1843



Пол Билход, "Ночная драка негров в подвале", 1882



Альфонс Алле, "Философы ловят черную кошку в темной комнате", 1893


Больше всех в подобном творчестве преуспел Альфонс Алле, французский журналист, писатель и эксцентричный юморист, автор популярного афоризма «Никогда не откладывай на завтра то, что можешь сделать послезавтра».
С 1882 по 1893 год он нарисовал целую серию подобных картин, совершенно не скрывая своего юмористического отношения к этим «творческим исследованиям внематериальных реальностей».
Например, абсолютно белый холст в рамке назывался «Малокровные девочки, идущие к первому причастью в снежной буре». Красный холст назывался «Апоплексические кардиналы, собирающие помидоры на берегах Красного моря», и т.п.




Малевич несомненно понимал, что секрет успеха подобных картин таится не в самом изображении, а в его теоретическом обосновании. Поэтому он не выставлял «Черный супрематический квадрат», пока не написал в 1915 году свой знаменитый манифест «От кубизма к супрематизму. Новый живописный реализм».

Однако и этого оказалось недостаточно. Выставка прошла довольно вяло, поскольку различных «супрематистов», «кубистов», «футуристов», «дадаистов» «концептуалистов» и «минималистов» к тому времени в Москве развелось довольно много, и они уже порядком надоели публике.
Настоящий успех пришел к Малевичу лишь после того, как в 1929 году Луначарский назначил его «народным комиссаром ИЗО НАРКОМПРОСА». В рамках этой должности Малевич повез свой «черный квадрат» и другие работы на выставку «Абстрактная и сюрреалистическая живопись и пластика» в Цюрихе. Затем прошли его персональные выставки в Варшаве, в Берлине и в Мюнхене, где также была опубликована его новая книга «Мир как беспредметность». Слава о «Черном квадрате Малевича» пошла по всей Европе.

От московских коллег не укрылся тот факт, что Малевич использовал свою должность не столько для международной пропаганды советского искусства, сколько для пропаганды своего собственного творчества. И по возвращении из-за границы осенью 1930 года Малевич был арестован НКВД по доносу как «германский шпион».
Впрочем, благодаря заступничеству Луначарского, в тюрьме он провел всего 4 месяца, хотя и расстался с должностью «народного комиссара изобразительных искусств» навсегда.

Итак, первый «Черный супрематический квадрат», о котором здесь и шла речь, датирован 1915 годом, ныне он находится в Третьяковской галерее.
Второй «Черный квадрат» Малевич нарисовал в 1923 году специально для Русского музея.
Третий – в 1929 году. Он тоже находится в Третьяковке.
И четвертый – в 1930 году, специально для Эрмитажа.

В этих музеях хранятся и другие работы Малевича



Каземир Малевич, "Красный супрематический квадрат, 1915



Каземир Малевич, "Черный супрематический круг", 1923



Каземир Малевич, "Супрематический крест", 1923



Каземир Малевич, "Черное и белое", 1915

Однако следует отметить, что имя Малевича навсегда вписано в историю искусства вполне заслуженно. Его «творчество» является наиболее яркой иллюстрацией к законам психологии, согласно которым среднестатистический человек не способен мыслить критически и самостоятельно отличать «искусство» от «неискусства», и вообще правду от неправды. В своих оценках посредственное большинство руководствуется в основном мнением общепризнанных авторитетов, что позволяет легко убедить общественное мнение в верности любого, даже самого абсурдного утверждения. В теории «психологии масс» этот феномен так и называется – «эффект Черного квадрата». На основе этого феномена Геббельс сформулировал один из основных своих постулатов – «Ложь, повторенная в газетах тысячу раз, становится правдой». Печальный научный факт, широко используемый для политического пиара и в нашей стране, и в наши дни.


Каземир Малевич, автопортрет, 1933,
Государственный Русский музей

у клумбы

НИКОГДА НЕЛЬЗЯ СДАВАТЬСЯ! НАДО ВЕРИТЬ И ЖИТЬ! ВО ЧТОБЫ ТО НИ СТАЛО!

Меня везли на кресле по коридорам областной больницы.
- Куда? – спросила одна медсестра другую. – Может, не в отдельную, может, в общую?
Я заволновалась.
- Почему же в общую, если есть возможность в отдельную?
Сестры посмотрели на меня с таким искренним сочувствием, что я несказанно удивилась. Это уже потом я узнала, что в отдельную палату переводили умирающих, чтобы их не видели остальные.
- Врач сказала, в отдельную, — повторила медсестра.

Но тогда я не знала, что это означает, и успокоилась. А когда очутилась на кровати, ощутила полное умиротворение уже только от того, что никуда не надо идти, что я уже никому ничего не должна, и вся ответственность моя сошла на нет.
Я ощутила странную отстранённость от окружающего мира, и мне было абсолютно всё равно, что в нём происходит. Меня ничто и никто не интересовал. Я обрела право на отдых. И это было хорошо. Я осталась наедине с собой, со своей душой, со своей жизнью. Только Я и Я.

Ушли проблемы, ушла суета, ушли важные вопросы. Вся эта беготня за сиюминутным казалась настолько мелкой по сравнению с Вечностью, с Жизнью и Смертью, с тем неизведанным, что ждёт там, по ту сторону…

И тогда забурлила вокруг настоящая Жизнь! Оказывается, это так здорово: пение птиц по утрам, солнечный луч, ползущий по стене над кроватью, золотистые листья дерева, машущего мне в окно, глубинно-синее осеннее небо, шумы просыпающегося города – сигналы машин, цоканье спешащих каблучков по асфальту, шуршание падающих листьев… Господи, как замечательна Жизнь! А я только сейчас это поняла…
- Ну и пусть только сейчас, — сказала я себе, – но ведь поняла же. И у тебя есть ещё пара дней, чтобы насладиться ею, и полюбить её всем сердцем!

Охватившее меня ощущение свободы и счастья требовало выхода, и я обратилась к Богу, ведь Он сейчас был ко мне ближе всех.
- Господи! – радовалась я. – Спасибо Тебе за то, что Ты дал мне возможность понять, как прекрасна Жизнь, и полюбить её. Пусть перед смертью, но я узнала, как замечательно жить!
Меня заполняло состояние спокойного счастья, умиротворения, свободы и звенящей высоты одновременно. Мир звенел и переливался золотым светом Божественной Любви. Я ощущала эти мощные волны её энергии. Казалось, Любовь стала плотной и, в то же время, мягкой и прозрачной, как океанская волна.

Она заполнила всё пространство вокруг, и даже воздух стал тяжелым и не сразу проходил в легкие, а втекал медленной пульсирующей струей. Мне казалось, что всё, что я видела, заполнялось этим золотым светом и энергией. Я Любила. И это было подобно слиянию мощи органной музыки Баха и летящей ввысь мелодии скрипки. ***

Отдельная палата и диагноз «острый лейкоз 4-й степени», а также признанное врачом необратимое состояние организма имели свои преимущества. К умирающим пускали всех и в любое время. Родным предложили вызывать близких на похороны, и ко мне потянулась прощаться вереница скорбящих родственников. Я понимала их трудности: ну о чём говорить с умирающим человеком, который, тем более, об этом знает. Мне было смешно смотреть на их растерянные лица.

Я радовалась: когда бы я ещё увидела их всех? А больше всего на свете мне хотелось поделиться с ними любовью к Жизни – ну разве можно не быть счастливым просто оттого, что живёшь? Я веселила родных и друзей как могла: рассказывала анекдоты, истории из жизни. Все, слава Богу, хохотали, и прощание проходило в атмосфере радости и довольства. Где-то на третий день мне надоело лежать, я начала гулять по палате, сидеть у окна. За сим занятием и застала меня врач, закатив истерику, что мне нельзя вставать.

Я искренне удивилась:
- Это что-то изменит?
- Ну… Нет, — теперь растерялась врач. – Но вы не можете ходить.
- Почему?
- У вас анализы трупа. Вы и жить не можете, а вставать начали.
Прошёл отведенный мне максимум – четыре дня. Я не умирала, а с аппетитом лопала колбасу и бананы. Мне было хорошо. А врачу было плохо: она ничего не понимала. Анализы не менялись, кровь капала едва розоватого цвета, а я начала выходить в холл смотреть телевизор.

Врача было жалко. А Любовь требовала радости окружающих.
- Доктор, а какими вы хотели бы видеть мои анализы?
- Ну, хотя бы такими.
Она быстро написала мне на листочке какие-то буквы и цифры, то – что должно быть. Я ничего не поняла, но внимательно прочитала. Врач посмотрела сочувственно на меня, что-то пробормотала и ушла.
А в 9 утра она ворвалась ко мне в палату с криком:
- Как вы это де...
- Анализы! Они такие, как я вам написала.
- Откуда я знаю? А что, хорошие? Да и какая, на фиг, разница?

Лафа закончилась. Меня перевели в общую палату (это там, где уже не умирают). Родственники уже попрощались и ходить перестали.
В палате находились ещё пять женщин. Они лежали, уткнувшись в стену, и мрачно, молча, и активно умирали. Я выдержала три часа. Моя Любовь начала задыхаться. Надо было срочно что-то делать.

Выкатив из-под кровати арбуз, я затащила его на стол, нарезала, и громко сообщила:
- Арбуз снимает тошноту после химиотерапии.
По палате поплыл запах свежего смеха. К столу неуверенно подтянулись остальные.
- И правда, снимает?
- Угу, — со знанием дела подтвердила я, подумав: «А хрен его знает…»
Арбуз сочно захрустел.
- И правда, прошло! — сказала та, что лежала у окна и ходила на костылях.
- И у меня. И у меня, — радостно подтвердили остальные.
- Вот, — удовлетворённо закивала я в ответ. – А вот случай у меня один раз был… А анекдот про это знаешь?

В два часа ночи в палату заглянула медсестра и возмутилась:
- Вы когда ржать перестанете? Вы же всему этажу спать мешаете!
Через три дня врач нерешительно попросила меня:
- А вы не могли бы перейти в другую палату?
- Зачем?
- В этой палате у всех улучшилось состояние. А в соседней много тяжёлых.
- Нет! – закричали мои соседки. – Не отпустим.

Не отпустили. Только в нашу палату потянулись соседи – просто посидеть, поболтать. Посмеяться. И я понимала, почему. Просто в нашей палате жила Любовь. Она окутывала каждого золотистой волной, и всем становилось уютно и спокойно.
Особенно мне нравилась девочка-башкирка лет шестнадцати в белом платочке, завязанном на затылке узелком. Торчащие в разные стороны концы платочка делали её похожей на зайчонка. У неё был рак лимфоузлов, и мне казалось, что она не умеет улыбаться.

А через неделю я увидела, какая у неё обаятельная и застенчивая улыбка. А когда она сказала, что лекарство начало действовать и она выздоравливает, мы устроили праздник, накрыв шикарный стол, который увенчивали бутылки с кумысом, от которого мы быстро забалдели, а потом перешли к танцам.

Пришедший на шум дежурный врач сначала ошалело смотрел на нас, а потом сказал:
- Я 30 лет здесь работаю, но такое вижу в первый раз. Развернулся и ушёл.
Мы долго смеялись, вспоминая выражение его лица. Было хорошо.

Я читала книжки, писала стихи, смотрела в окно, общалась с соседками, гуляла по коридору и так любила всё, что видела: и книги, и компот, и соседку, и машину во дворе за окном, и старое дерево.

Мне кололи витамины. Просто надо же было хоть что-то колоть.
Врач со мной почти не разговаривала, только странно косилась, проходя мимо, и через три недели тихо сказала:
- Гемоглобин у вас на 20 единиц больше нормы здорового человека. Не надо его больше повышать.
Казалось, она за что-то сердится на меня. По идее, получалось, что она дура, и ошиблась с диагнозом, но этого быть никак не могло, и это она тоже знала.

А однажды она мне пожаловалась:
- Я не могу вам подтвердить диагноз. Ведь вы выздоравливаете, хотя вас никто не лечит. А этого не может быть!
- А какой у меня теперь диагноз?
- А я ещё не придумала, — тихо ответила она и ушла.
Когда меня выписывали, врач призналась:
- Так жалко, что вы уходите, у нас ещё много тяжёлых.

Из нашей палаты выписались все. А по отделению смертность в этом месяце сократилась на 30%.
Жизнь продолжалась. Только взгляд на неё становился другим. Казалось, что я начала смотреть на мир сверху, и потому изменился масштаб обзора происходящего.

А смысл жизни оказался таким простым и доступным. Надо просто научиться любить – и тогда твои возможности станут безграничными, и желания сбудутся, если ты, конечно, будешь эти желания формировать с любовью, и никого не будешь обманывать, не будешь завидовать, обижаться и желать кому-то зла. Так всё просто, и так всё сложно!

Ведь это правда, что Бог есть Любовь. Надо только успеть это вспомнить…

Автор - Людмила Федоровна Ламонова "Успеть вспомнить"